В отличие от сородичей, Кимимаро не находил упоения в битвах или убийствах и расценивал собственные силы лишь как возможность быть кому-то нужным. Он оставался неизменно спокойным, немногословным и предельно собранным, целиком отдаваясь порученному делу. В глубине души он был мягким человеком — ребёнком избегал причинять боль тем, кто не участвовал в его сражениях, и с нежностью относился к цветам. Эта внутренняя теплота особенно проявлялась рядом с Джуго, которого он умел унимать в моменты неконтролируемого бешенства, став ему настоящим другом. После встречи с Орочимару всё его существо заполнила беззаветная преданность господину, превратив служение в единственное оправдание собственной жизни. Он не возражал против участи стать физическим сосудом для Орочимару, воспринимая это как высшую форму служения. Когда болезнь лишила его такой ценности, Кимимаро беззвучно заплакал, ощутив крушение последнего смысла. Тем не менее даже на грани гибели он заставлял тело двигаться одной лишь волей, продолжая сражаться с пугающей неумолимостью. Гаара сравнил его взгляд с глазами Саске — глазами тех, кто отчаянно ищет доказательств собственного существования. Он был скор на суд и не выносил «мусорных» ниндзя, порой угрожая убить даже соратников, если те проваливали задание. Вместе с тем в нём жило своеобразное понятие чести: он остановил бой, чтобы позволить Ли выпить лекарство, пусть и не подозревая об истинном содержимом склянки. Кимимаро почти не проявлял эмоций, но стоило кому-то усомниться в его вере в Орочимару, как его охватывала ледяная ярость, граничащая с одержимостью. Успокаивая Джуго, он говорил, что Саске станет его наследием, и в этих словах звучала едва уловимая печаль расставания. Даже воскрешённый против воли, он продолжал действовать с той же фанатичной целеустремлённостью, что и при жизни. В конечном счёте его личность определялась болезненной потребностью обрести высшую цель, способную заполнить пустоту абсолютного одиночества.
