Даже воскрешённый, Хаяте сохранил спокойный и мягкий нрав, не проявляя ни злобы, ни отчаяния из-за своего положения. Он остался верен чувству долга, немедленно задав Кабуто вопросы о судьбе деревни после своей гибели, вместо того чтобы впасть в ярость. Привязанность к Югао не ослабла: увидев её в медицинском лагере, он остановился, а позже умолял её остановить его, пока рассудок ещё подчинялся ему. Воля его была настолько сильна, что он частично сопротивлялся контролю Эдо Тенсей, продолжая узнавать бывших товарищей и даже извиняться перед ними. В бою он действовал с той же хладнокровной точностью, что и при жизни, не теряя собранности, даже когда его тело использовали как разменную пешку. К врагам он не испытывал ненависти, сражаясь скорее как вынужденный исполнитель, а не как озлобленный мертвец. После короткой схватки с Сакурой он отметил, что она стала прекрасным шиноби, показав, что его способность к уважению сохранилась и за гранью смерти. Лишь на мгновение, когда контроль стал полным, его лицо превратилось в бездушную маску, но до того он успел дать Югао шанс нанести решающий удар. Последние слова его были обращены к возлюбленной — он простился с ней без страха, словно завершая давно отложенный разговор. В целом, реинкарнация не исказила его сути: он остался тем же тихим, заботливым и смертельно опасным мечником, каким его знали при жизни.
